Комментарии к роману Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»

Часть I

            «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время…»

            В сентябре 1865 г. в письме к М.Н. Каткову Достоевский отметил, что в «Преступлении и наказании» действие современное, в нынешнем году». Лето 1865 г., к которому относится действие романа, было действительно чрезвычайно жарким в Петербурге. «В городе в последнее время стоят страшные жары. Проходя по улицам, буквально задыхаешься от зноя. После долгих холодов этот зной еще невыносимее» («Петербургский листок», 1865, 22 июня, № 91). «Жара невыносимая (сорок градусов на солнце), духота, зловоние из Фонтанки, каналов» («Голос», 1865, 18 июля, № 196).

            Для Достоевского изображение жары было не только средством придать роману колорит современности, но служило приемом, организующим образ героя в период созревания в нем преступного замысла. Поэтому о жаре до убийства в романе говорится пять раз и после убийства – два раза. Невыносимая жара должна была содействовать обострению отрицательных впечатлений Раскольникова от окружающей жизни, отталкивать от нее и укреплять его идею.

            «Чрезвычайно жаркое время» - это не просто метеорологическая примета: как таковая она была бы излишней в романе (не все ли равно – летом или зимой совершается преступление?). Через весь роман пройдет атмосфера невыносимой жары, духоты, городской вони, сдавливающих героя, мутящих его сознание до обморока. Это не только атмосфера июльского города, но и атмосфера преступления…» (В.В. Кожинов).

 

            «…вышел из своей каморки, которую он нанимал от жильцов…»

            Отметив, что первая фраза «Преступления и наказания» - «это действительно своего рода зерно романа, заключающее в себе многие зачатки его смысла», В.В. Кожинов пишет: «И каморка, похожая – как будет сказано позднее – на шкаф и на гроб, тоже пройдет через роман как необходимое художественное обстоятельство действия, вливающееся в общий смысл романа. И даже «деловое» обозначение «нанимал от жильцов» очень важно, ибо оно предстает не просто как точная информация, но как символ крайней неустроенности, неукорененности героя: у него не только своего дома нет, но он даже нанимает каморку у тех, кто сам не имеет своего дома и, в свою очередь, нанимает квартиру (кстати сказать, и Соня Мармеладова нанимает комнату «от жильцов» и, побывав у Раскольникова, замечает: «Не знала, что вы тоже от жильцов живете…»

 

            «…помещалась одною лестницей ниже… и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу».

            Исследователи обратили внимание, что в области словесной символики у Достоевского одно слово-образ занимает особое место. Это – лестница. В самом деле, в повествовании Раскольников взбирается и спускается с лестницы по крайней мере 48 раз. Он должен подниматься и спускаться из своей чердачной комнаты на улицу. Он взбирается по лестнице, чтобы попасть в комнату Мармеладова; он должен подняться на несколько этажей до квартиры старой процентщицы; и до полицейской конторы; и до комнаты Сони. Важным фактором является, однако, то, что моменты напряжений или колебаний характерным образом происходят на лестницах. Лестница имеет несколько символических значений и ассоциаций. Во-первых, это – подъем, усилие и даже борьба. Борьба, драматизированная в характере Раскольникова, является доминирующей темой романа. Восхождение и нисхождение Раскольникова являются своего рода психическим ритуалом, каждым шагом которого он частично определяет, в отношении добра или зла, свою психическую и моральную структуру.

            Верх, низ, лестница, порог, прихожая, площадка получают значение «точки», где совершается кризис, радикальная смена, неожиданный перелом судьбы, где принимаются решения, переступают запретную черту, обновляются или гибнут.

 

            «…из распивочных, которых в этой части города особенное множество…»

            Для жительства Раскольникова Достоевский избрал самую «пьяную» улицу – Столярный переулок. Под ироническим заглавием «Отрадная петербургская статистическая заметка» в «Петербургском листке» (1865, 18 марта, № 40) сообщались об этом переулке следующие сведения: «В Столярном переулке находится 16 домов (по 8 с каждой улицы). В этих 16 домах помещается 18 питейных заведений, так что желающие насладиться подкрепляющей влагой, придя в Столярный переулок, не имеют даже никакой необходимости смотреть на вывески: входи себе в любой дом, даже на любое крыльцо, - везде найдешь вино». В смысле этой «отрадной статистики» не уступал Столярному переулку соседний с ним Вознесенский проспект: на нем помещалось 16 винных погребов, 19 кабаков, 11 пивных, 16 винных погребов и 5 гостиниц («Петербургский листок» (1865, 20 марта, № 42).

 

            «Небольшая комната… с желтыми обоями… Мебель, вся очень старая и из желтого дерева… да двух-трех грошовых картинок в желтых рамках…»

            С.М. Соловьев, специально занимавшийся изучением цветового фона произведений Достоевского, пришел к выводу, что «Преступление и наказание» - «наиболее совершенное по художественному выполнению произведение Достоевского – создано при использовании фактически одного желтого фона! Этот желтый тон – великолепное, целостное живописное дополнение к драматическим переживаниям героев». Кроме вышеуказанного описания комнаты старухи С.М. Соловьев приводит в качестве примера «желтую каморку» Раскольникова «со своими желтенькими, пыльными… обоями», «желтоватые, обшмыганные и истасканные обои» в комнате Сони Мармеладовой, мебель «из желтого отполированного дерева» в комнате Порфирия Петровича, «желтый» цвет обоев в номере гостиницы, где остановился Свидригайлов. «Желтый цвет уже сам по себе создает, вызывает, дополняет, усиливает атмосферу нездоровья, расстройства, надрыва, болезненности, печали. Сам грязно-желтый, уныло-желтый, болезненно-желтый цвет вызывает чувство внутреннего угнетения, психической неустойчивости, общей подавленности».

            Наконец, слово «желтый» связано, по-видимому, еще и с тем, что «Преступление и наказание» - ярко выраженный петербургский роман. Дело в том, что образ Петербурга прочно ассоциировался в русской литературе с желтым цветом.

 

            «…стоит подле распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный этаж… Долго не думая, Раскольников тотчас же спустился вниз».

            Достоевский обычно скуп на описание наружных деталей, но, когда он задерживается на них, хотя бы на мгновение, они могут открыть что-то важное. Лестница, ведущая вниз, в подвальное помещение распивочной, как бы показывала Раскольникову, что ему предстоит сейчас спуститься в самого себя, сойти в глубь своей несчастной, отравленной грехом совести и встретить своего невольного изобличителя и возможного спасителя, т.е. Мармеладова.

 

            «Маленькая закоптелая дверь в конце лестницы… Через задний угол была протянута дырявая простыня»

            В описании есть одна деталь, которая оставляет впечатление безнадежности, страшной нищеты – дырявая простыня, протянутая через задний угол. Достоевский сознательно добивался такого впечатления от этого описания, о чем свидетельствует его тщательная над ним работа. Первоначально в мало правленном автографе было следующее: «Маленькая черная дверь, в конце лестницы на самом верху, под крышей, была отворена. Огарок освещал крошечную беднейшую комнату. Все было разбросано, в беспорядке, в особенности разное детское тряпье. Всю комнату было видно из сеней. В одном углу стояли ширмы, и за ширмами, вероятно, была кровать». В окончательном тексте писатель ставит: «закоптелая дверь» вместо «черная дверь» и «дырявая простыня» вместо «ширмы». Правка, как видим, усиливает впечатление безысходной бедности, общее понятие о которой Раскольников уже вынес из рассказа Мармеладова.

 

            «Мармеладов помещался в особой комнате, а не в углу, но комната его была проходная».

            Возможно, Достоевский не случайно останавливает внимание читателя на том, что Мармеладов жил не в углу, а в проходной комнате. Тем самым жилище смирившегося Мармеладова, которое всегда открыто людям (проходная комната), противопоставляется жилищу гордеца Раскольникова, который, наоборот, уединился от всех людей в своем углу.

 

            «…всего чаще представлялось ему, что он где-то в Африке, в Египте, в каком-то оазисе. Караван отдыхает, смирно лежат верблюды; кругом пальмы растут… Он же все пьет воду, прямо из ручья, который тут же, у бока, течет и журчит. И прохладно так, и чудесная-чудесная такая голубая вода, холодная, бежит по разноцветным камням и по такому чистому с золотыми блестками песку…»

            Сюжетная функция двояка: оазис и ручей, по контрасту с вонью Петербурга, дают ощущение того, как жаждет Раскольников чистой жизни.

 

            «…и стал сходить вниз свои тринадцать ступеней…»

            Некоторые исследователи, считая «домом Раскольникова» здание на углу бывших Средней Мещанской и Столярного переулка (теперь это дом № 19 по Гражданской улице), указывают, что во дворе этого дома можно и теперь найти лестницу, где в последний этаж действительно ведут «тринадцать ступеней». Ср. также замечание Д.С. Лихачева: «Ужас охватывает, когда поднимаешься по лестнице дома, где «жил» Раскольников, и отсчитываешь те самые тринадцать ступеней последнего марша, о которых говорится и в романе… Невозможно поверить, что герои Достоевского не жили в этих, так точно указываемых местах. Иллюзия реальности поразительна».

 

Часть II

            «…опять вонь из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики».

            Достоевский намеренно избрал район Сенной площади, где характерные черты петербургской летней улицы проявлялись с наибольшею выразительностью. «Сенная, - писал фельетонист «Петербургского листка» (1865, № 1), - удобопроходима только для потерявших обоняние: бараки с преющими рогожами, с гниющей парусиной, с грязными проходами между балаганов, наваленных разными испортившимися продуктами… Жалок бывает иногда при дурной погоде петербургский дачник, но во сколько раз несчастнее его петербуржец, поставленный в необходимость провести лето в городе, где со всех сторон его охватывает пыль, духота, зловоние».

           

«Тем промышляют, почтенный, тем промышляют…»

Газеты, правда, нападали не на тех, кто промышлял этим, а на «рысачников», но все-таки и в их заметках подтверждается возможность такого промысла. Так, «Голос» (1865, 6 марта, № 65) сообщает, что при одном благополучно сошедшем наезде на площади Александринского театра «рысачник погрозил упавшему кулаком и прокричал фразу, смысл которой часто можно слышать, хотя и в другой форме, от истых рысачников: «Мерзавец! Вздумал подвертываться под лошадей, чтоб сорвать награждение».